xXxareum
Симпатика


Название: Симпатика / Часть 2. Книга Чонина и Ханя
Автор: Корейский Песец / Шу-кун / Ie-rey
Фэндом: EXO - K/M
Основные персонажи: О Cехун, Лу Хань (Лухан), Ким Чонин (Кай), Ким Чунмён (Сухо), Бён Бэкхён, Пак Чанёль, Хуан Цзытао (Тао)
Пэйринг или персонажи: КайЛу, СэТао, Бэкхён, Ким Чунмён, Ким Чондэ, Ким Минсок, Книга 2 + Пак Чанёль
Рейтинг: NC-17
Жанры: Слэш (яой), Романтика, Юмор, Драма, Фантастика, AU
Предупреждения: Кинк
Размер: Макси, 432 страницы
Кол-во частей: 43
Статус: закончен

Описание:
Каждый поступок любого человека несёт в себе как положительные моменты, так и отрицательные. И вся наша жизнь ― это сумма положительных и отрицательных последствий всех наших поступков. Чего же было больше, зависит от того, насколько вы гордитесь проделанным путём или насколько вы его стыдитесь. Однажды молодой учёный решил воскресить человека, считавшегося условно мёртвым... НФ, биопанк

Примечания автора:
Кай и Ким Чонин в этой истории... Нет, речь не идёт о раздвоении личности или близнецах, всё несколько сложнее.
Книга 1 завершена, Книга 2 - завершена теперь тоже. Эти книги о герое, который пытался воскресить человека, считавшегося условно мёртвым.

Ссылка на оригинал КФ: ficbook.net/readfic/2290551


◄ 10 ►




Сэхун перевернулся на живот и уткнулся носом в пляжный коврик.

— Нет, ну ты только погляди, что я нашёл!

— Иди к чёрту со своей очередной ракушкой, — пробормотал Сэхун, даже не попытавшись приподнять голову и поглазеть на находку Тао.

— А нам точно ничего не будет? Всё-таки сегодня должен быть рабочий день в клинике, а мы тут торчим.

— Ничего не будет. Бэкхён сказал, что выбил нам пару лишних выходных. И слава Богу. Мы два месяца пахали как проклятые. И нам должны пять выходных. Вот половину Бэкхён и вытряс. Теперь помолчи хоть часик, — взмолился Сэхун.

— Хун-и…

— Не называй меня так!

— Ага, сразу ожил! — заржал Тао, отметив, как быстро подхватился Сэхун и уселся на коврике.

— Лучше натёр бы меня кремом от солнца, а то я, кажется, скоро покроюсь румяной корочкой…

Тао с радостным воплем кинулся к сумке, а через миг старательно укладывал Сэхуна на коврик, чтобы обмазать дрянью из жёлтого тюбика. Крем от солнца помогал, но запах Сэхуну не нравился. Однако он решил, что лучше повонять немного, зато не поджариться на солнце.

— Слушай, а чего это Говядина постарался нам выходные выбить? Он же вообще никаким боком к клинике…

— Спроси у него сам, если тебе так любопытно. Лично я пока не готов с ним беседовать. У меня до сих пор мозги на место не встали после последнего разговора.

— Не, у меня тоже, но всё-таки. И как ему вообще удалось уломать нашего злобного…

— А то ты Бэкхёна не знаешь, — проворчал Сэхун и блаженно прикрыл глаза, наслаждаясь уверенными прикосновениями ладоней Тао к своей спине. — Если Бэкхён чего-то хочет, то лучше не сопротивляться — хуже будет.

Тао промолчал, что удивило Сэхуна. Он вскинул голову и обернулся. Уставился на неподвижного Тао и проследил за его взглядом. Тао пялился на незнакомцев в тёмных костюмах. При галстуках. Каждому на лоб можно было смело прибивать табличку «государственная безопасность».

— Господин О Сэхун? — церемонно осведомился тот, что был повыше и постарше.

— М-м… Да, а что?

— Господин Хуан Цзытао?

— Угу.

— Вы оба являетесь выпускниками Медицинской Академии Кунсана?

— Фактически ещё нет, мы же практику проходим, — с недоумением ответил Тао и поскрёб пятернёй затылок — Но мы там учимся, да. А что?

Сэхун в вопросе «А что?» смысла уже не видел, поскольку припомнил совет Бэкхёна в случае подозрительных вопросов от подозрительных людей старательно изображать неведение и неосведомлённость.

— Вы знакомы с господином Лу Ханем?

Как мило! Заявить, что они не знают никакого Ханя, будет…

— Мы учились в Академии, но на разных курсах и специальностях. Знаем, но не особенно близко и хорошо, — торопливо отозвался Сэхун, чтобы Тао не успел брякнуть какую-нибудь глупость.

— Хорошо, вы должны поехать с нами, — подвёл итог короткой беседе незнакомец.

— С чего это вдруг? — недовольно заворчал Тао, но заткнулся, полюбовавшись на удостоверение в чёрных корочках.

Под внимательными взглядами сотрудников госслужбы они собрали вещи, потом их проводили в отель, где они оплатили номер и выписались раньше срока, а затем их погрузили в фургон и повезли в направлении Сеула.



***



Клетки с резусами занимали почти всё свободное пространство лаборатории. В дальней от клеток стороне проводили на месте вскрытие погибшего животного.

— Все органы поместить отдельно и тщательно изучить, — поправив очки, велел Минсок. — Напоминаю, что нам нужно выяснить причину, по которой кровь не сворачивается. Хотелось бы знать, действует ли вирус на физиологическом уровне или же влияет на работу мозга.

— Делать срезы тканей, доктор Ким? — спросил помощник от стола с погибшим резусом. К счастью, вирус не передавался воздушно-капельным путём, поэтому не требовалось тратиться на соответствующую защиту.

— Разумеется. Проведите заморозку по инструкции и подготовьте срезы. Потребуется сделать снимки срезов. Как там э-микроскоп?

— Я уже включил, — помахал рукой второй помощник.

— Так… Нам надо: эозин, формалин, золото по Кахалу…

— На это уйдёт семь часов, доктор. Стандартный срез делать?

— Конечно.

Минсок устроился за столом с э-микроскопом и требовательно протянул руку. Помощник тут же вручил ему подготовленный образец первичного среза без окрашивания.

— Внутренние органы предельно мягкие и эластичные. Может, отправить образцы в большую лабораторию Кунсана? Ну, споры там или грибки какие…

— Вряд ли, но отправьте. Хуже не будет. — Минсок сдвинул очки на лоб и приник к окуляру. Задача усложнялась тем, что многократное увеличение э-микроскопа давало столько информации, что в ней несложно было затеряться. Если не знать, что конкретно ищешь, то…

Минсок, например, понятия не имел, что ему искать и где.

Едва он сосредоточился на проблеме и мысленно выстроил план исследования среза, как за спиной выразительно покашляли, пытаясь привлечь его внимание.

— Слушаю вас.

— Господин Ким Минсок? Студент Медицинской Академии в Кунсане?

— Допустим. — Минсок откинулся на спинку стула и с сожалением посмотрел на э-микроскоп. — Что вам угодно?

Перед ним на стол шлёпнулось удостоверение в тёмных корочках.

— Вы знаете доктора Лу Ханя?



***



Чондэ мирно спал дома после дежурства в морской лаборатории Пусана. Перед тем, как уйти домой, он отправил письмо Бэкхёну с данными по последнему проекту с дельфинами. Бэкхён пару недель назад интересовался разницей температур в южных и северных водах, а также спрашивал, есть ли некоторые отклонения в поведении дельфинов в Пусане. Лаборатории в Инчоне и Пусане работали по одному и тому же проекту, поэтому интерес Бэкхёна был закономерен.

Чондэ перед сном как раз немного попредавался сожалениям, потому что скучал. Не так давно Бэкхён работал вместе с ним, они виделись каждый день. Ну, а теперь в пусанской лаборатории царили покой и тишина. До отъезда Бэкхёна все вечно жаловались на шум, после отъезда — грустили.

Обычно Бэкхён вечно расписывал вслух, как он недоволен работой того или иного исследовательского центра, возмущался, почему они пишут справки и пояснения от руки и гадским почерком, который без лупы не разобрать, ныл, что не хватает пробирок и прочего оборудования… Просто делал он это всегда с юмором. Теперь юморить стало некому.

Чондэ, конечно, мог что-то там брякнуть и пошутить, но без Бэкхёна не особенно и хотелось. Вместе было веселее. Да и пиво по пятницам тоже кануло в Лету.

После дежурства Чондэ удалось поспать только три часа, а потом в дверь позвонили. На пороге Чондэ обнаружил двух типов в деловых костюмах и при галстуках. Один сунул ему под нос удостоверение и одновременно спросил:

— Господин Ким Чондэ, вы знакомы с доктором Лу Ханем?

— Это риторический вопрос? — сонно отозвался Чондэ, который полагал, что такие вопросы сотрудники госбезопасности вряд ли задают, если не знают ответов.

— Хотелось бы услышать сознательное подтверждение. Если вас не затруднит.

— Не затруднит. В общем. Но прямо сейчас я ещё сплю.

— Вы можете поспать в фургоне по пути в Сеул. Так вы знаете доктора Лу Ханя?

— Как вам наверняка известно, мы вместе учились в Академии в Кунсане. Официально мы и сейчас там учимся, просто проходим практику в разных местах и с разными сроками. Мне можно выпить чашечку кофе и собраться? Или я должен ехать в пижаме?

— Разумеется, вы можете собраться.

— Угу. Хотите кофе?



***



Бэкхён не ждал гостей к концу рабочего дня. Он сидел у себя в кабинете за столом с аппаратурой и проверял все графики за день. Когда в дверь постучали, а затем в кабинет зашли два внезапных гостя в строгих тёмных костюмах, Бэкхён сразу сообразил, кем они могут быть. В его биографии имелся лишь один случай, который мог бы заинтересовать типов официального вида и госслужбы.

— Одну минуту, пожалуйста, — заявил он гостям вместо приветствия и сделал вид, что заканчивает с графиками. Гости не могли видеть его руки и клавиатуру, а ещё не могли видеть телефон на узкой полке под монитором. Бэкхён же аккуратно взял телефон, открыл список контактов, нашёл номер Чонина и отправил вызов. Существовал риск, что телефон уже на прослушке, но оставался шанс, что ещё и нет. В любом случае, Бэкхён не собирался беседовать с Чонином при свидетелях. Он всего лишь хотел, чтобы Чонин ответил на вызов и оставался на связи.

Сигнал прошёл. Бэкхён убедился, что Чонин ответил на вызов, поднялся со стула и громко спросил:

— Могу я увидеть ваши удостоверения?

— Пожалуйста. — Один из типов протянул ожидаемо чёрные корочки.

— Целый капитан госбезопасности? Господин Сан? А вы не очень-то похожи на этот снимок. Что вам угодно?

— Полагаю, вы господин Бён Бэкхён?

— Ещё утром я им был. А что?

— Вы учились в Академии Кунсана?

— Надеюсь, до сих пор имею честь там учиться. Только не говорите, что меня отчислили, а вас послали, дабы сообщить мне эту шокирующую новость.

— Вы знаете господина Лу Ханя?

— Знаю? Да я знать его не хочу! Четыре года не общался, и ещё столько же бы не. С удовольствием. Но жизнь, знаете, такая паршивая штука… А откуда такой, смею спросить, нездоровый интерес к моим связям и к этому придурку? Или он Нобелевскую премию урвал вдруг? Хотя не говорите, щас я угадаю… Его похитили террористы и теперь требуют выкуп сразу и у корейцев, и у китайцев, а деньги попросили принести кого-нибудь, кого Хань знает? Или нет… Может, вы по поводу дельфинов и недавней диверсии? Ну, японская подлодка с фугасными зарядами на борту в корейских водах. И всё такое. Только какое отношение к этому имеет Хань? Или он, Боже упаси, на самом деле замаскированный под китайца японец?

Вдохновение Бэкхёна никогда не покидало — он мог разливаться соловьём в этом же духе двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю без перерыва на завтрак, обед и ужин.

— Гм… Вы должны поехать с нами и ответить на несколько вопросов.

— Надо думать, особого выбора у меня нет, да? Учитывая, что вы из госбезопасности. — Бэкхён стрельнул глазами в сторону телефона, по-прежнему скрытого от глаз гостей монитором. Судя по картинке на мониторе, Чонин всё ещё оставался на связи и слышал каждое слово, произнесённое в кабинете.

— К сожалению. Детали вам расскажут уполномоченные лица.

— Мне можно прихватить телефон и снять халат хотя бы?

— Пожалуйста.

Бэкхён дотянулся до телефона, ухватился за пластиковый корпус, одновременно обрубив вызов. Демонстративно взглянул на дисплей и вслух отметил:

— Восьмой час, однако. Надеюсь, меня эти ваши уполномоченные лица хотя бы покормят. — Он выпутался из халата и небрежно повесил его на спинку стула.

Бэкхён сделал всё, что мог, дабы Чонин был в курсе происходящего и подготовился. Чёрт знает, что вообще случилось, но госбезопасность могла явиться за Бэкхёном исключительно в том случае, если всплыл факт хищения генома Чонина и синтезирования Кая. Никаких других преступлений Бэкхён никогда в жизни не совершал, ни в чём ином и подобном замешан не был. Вопрос о Хане лишь укреплял уверенность Бэкхёна. Возможно, кто-то обнаружил записи Ханя, касающиеся той части проекта, что затрагивала вопрос синтезирования. Хань ведь так и не уничтожил их. Остальные точно удалили и уничтожили всё. Бэкхён — в том числе. Но их записи Хань копировал себе.

Придурок!

Бэкхён на самом деле не злился и не боялся. И его не волновало, какие против него выдвинут обвинения. Как ни крути, он виновен, поскольку принимал участие в проекте Ханя добровольно. Но он не крал геном. Геном украл Хань. Бэкхён согласился бы на пожизненное даже, лишь бы при этом и Хань понёс заслуженную кару. Всё-таки это именно Хань украл геном Чонина, именно Хань настоял на манипуляциях с памятью, именно Хань не ответил на чувства Кая. И всё, что Кай сделал после… причиной тоже был именно Хань.

Бэкхён сожалел только об одном. Он сожалел, что Чонину придётся пройти через это, чтобы окончательно избавиться от прошлого. Если получится. Потому что Бэкхён верил в его любовь к Ханю. До сих пор. Чонин всё ещё любил человека, который не справился с ролью творца.

Бэкхён сожалел и волновался. Волновался только о Чонине.

И уж теперь-то скандала не избежать. Никак.



***



Чунмён озадаченно наблюдал за торчавшим у окна Чонином. Они и разговор толком начать не успели, потому что у Чонина завибрировал телефон. Потом он стоял у окна и просто слушал, ничего не говоря.

Чунмён неловко улыбался, пытаясь смягчить суровую на вид Солли. Она забавно наморщила носик, обхватила обеими руками любимого медвежонка и демонстративно отвернулась, решив пренебречь вниманием Чунмёна.

Чонин медленно вернулся к креслу у стола, сунул телефон в карман и сел наконец.

— Что-то случилось?

Безразличное пожатие плечами и отсутствующий взгляд. Ничего необычного. Чонин по-прежнему предпочитал жесты, мимику или иные движения вместо полноценных слов. Казалось, он постепенно отвыкал говорить как большинство нормальных людей.

Чунмён из любопытства интересовался у матери Чонина подробностями детства Чонина, так и выяснил, что в жизни Чонина случался короткий период, когда он не говорил — прямо как Солли сейчас. Вообще не говорил. Ему было около пяти лет, выяснить причину молчания так и не удалось. Лечение тоже не дало результатов, как и визиты к детскому психологу. Мать возила Чонина на Чечжу, где он заговорил вновь после того, как провёл пару дней в доме местного шамана.

Теперь уж и не разобраться, что тогда происходило с Чонином и почему он перестал разговаривать, но как факт — такое с ним было, стало быть, в какой-то мере немота Солли являлась закономерной реакцией на шок. Наследственной. В конце концов, это тоже один из способов отграничения себя от реальности. Если Чонин им пользовался когда-то, то и Солли считала такой способ наиболее подходящим.

Чунмён сожалел, что теперь уже не выяснить, каким способом шаман вернул Чонину дар речи. Шамана ныне не было в живых, а Чонин ничего не помнил. Так говорил сам Чонин, и это походило на правду: далеко не все люди в силах вспомнить себя в детстве в деталях. Какие-то яркие события остаются в памяти, если они осмысленные. Но если события осмыслить не удалось, или же они оказались чересчур сложны для детского восприятия, ребёнок вряд ли их запомнит.

— Как себя чувствуешь?

Чонин резко вскинул голову и смерил Чунмёна таким выразительным взглядом, что стало не по себе.

— Прости, это всего лишь вопрос и необходимость в моей работе. Я не для этого тебя позвал, но я всё ещё врач, как помнишь.

Чонин отстранённо кивнул, закинул ногу на ногу и сплёл пальцы, расположив их над коленом «домиком».

— Речь о Хане. Плохо понимаю, что между вами происходит, но у меня была Чжису. Как я понял, она видела Ханя с тобой. Не знаю, что у вас там случилось, но, кажется, Хань сказал ей, что… что он сам на тебя претендует. Это так? М-м-м, не то чтобы я лезу в твою жизнь, но ты же знаешь, что отношения врача и пациента подразумевают определённую этику в… гм… отношениях. Если… гм… Если это правда, то Хань больше не может работать с тобой. Ну, то есть…

Чунмён осёкся, встретив прямой взгляд Чонина. Тот по-прежнему молчал и просто смотрел на Чунмёна, показывая при этом всем видом, насколько ему эта тема неинтересна. В свете его нежелания наблюдаться у Ханя…

— Ладно. Как я понимаю, тебе всё равно, кто будет с тобой работать.

— Ты знаешь мои предпочтения по этому вопросу. Я не хочу быть его пациентом, — твёрдо отрезал Чонин. Слово «его» он удивительно выразительно подчеркнул интонацией. Слово «пациент» тоже прозвучало по-особенному.

— Твоя предвзятость в отношении Ханя…

— Я не предвзят. Ты ошибаешься. Я не считаю его плохим человеком или кем-то в этом роде. И не считаю его плохим специалистом. Я просто не хочу, чтобы он был моим врачом. И не хочу быть его пациентом. Я вообще не болен, и ты прекрасно это знаешь. Меня не нужно лечить.

— Так и речь не о болезни в обычном смысле этого слова! — Чунмён устало вздохнул. — Ну почему ты такой упрямый? Ты же знаешь, дело не в придуманных болячках, а в уникальной операции. Ты единственный, кто выжил после такой операции. Операция была комплексной. По идее, в тебе должны сидеть две личности. И в твоих же интересах, чтобы эти две личности сплелись в одну без плохих последствий. Мы с Ханем просто хотим тебе помочь.

— Мне не нужно помогать. И во мне ничего такого не сплетается, я вполне обычный. Такой же, каким и был раньше.

— А ни черта! — возмутился Чунмён, не выдержав дольше. — Твои снимки, графики, анализы… Чёрт, Чонин, у тебя ни черта не совпадает со старыми данными! На тебе даже раны заживают быстрее! Твой организм перестроился, но мы пока не знаем, как и куда. Ты отдаёшь себе отчёт, что всё может выйти из-под контроля, если не понимать, с чем именно мы столкнулись, и как этим правильно управлять?

— Со мной всё в порядке! — резко отчеканил Чонин. — И ты просто не в силах себе представить, как мне надоело отыгрывать роль подопытного кролика! Я хочу просто нормально жить без всех этих проклятых регулярных визитов в клинику. Я устал, Чунмён. И ты не представляешь, как сильно. Иногда мне кажется, что я насквозь пропитался запахами клиники и лекарств. И мне уже кажется, что даже ты воспринимаешь меня как анатомическое пособие, а не как человека. Если ты провёл операцию только ради этого, только чтобы превратить меня в объект исследований… то лучше б ты никогда её не проводил. Я бы даже предпочёл не выжить после неё, чем жить вот так.

— Господи, ты что такое говоришь? — Чунмён обмяк на стуле и уставился на Чонина с беспомощностью в глазах.

— Правду говорю. Не нравится? Ну давай тогда махнёмся местами, а? Мне интересно, сколько ты выдержишь на моём месте. Вместо того, чтобы гулять с Солли, я торчу два раза в неделю в клинике. Часто — вместе с ней. Она знает эту клинику уже лучше тебя. Ты считаешь, что это нормально? Если да, то я твою точку зрения не разделяю.

— Чонин…

— Через час у моего руководства на столе будет моё заявление.

— Ты увольняешься?

— Хуже. Увольняюсь и уезжаю.

— Куда?

— В Аргентину.

— Куда?!

— Даже не надейся, не в Буэнос-Айрес, а в глушь, в чёрту на рога, где в радиусе ста миль нет ни одной клиники и даже ни одного врача. Поживу нормально.

— В глуши?

— Люди как-то и на Южном полюсе живут, и на Северном, и даже в Сахаре. В Аргентине не такая уж экзотическая глушь. Там просто чуточку холоднее, чем здесь, а так… то же море, те же горы и леса. Не волнуйся, я не буду скучать по Сеулу.

— Чонин, ты серьёзно? — тихо уточнил Чунмён.

— Более чем.

— А Чжису? Как же…

— Ну, это правда, что я переспал с Ханем, так что… она, скорее всего, разорвёт помолвку. Вряд ли она горит желанием жить в глуши в Аргентине.

— Ты спятил?

— Наоборот, я в здравом уме и твёрдой памяти. Давно пора было смотать удочки и убраться на безопасное расстояние от всех этих долбанутых медиков. По-моему, медиков в моей жизни явно перебор. Больше не вынесу. Я вообще хрупкий и нежный, как богемское стекло.

— Это богемское стекло хрупкое и нежное?

— Не цепляйся к словам, суть ты уловил.

— Ты… ты толстокожий и твердолобый баран! Хрупкий и нежный, ну да… А ты подумал, каково будет Солли в такой глуши?

— Ей будет хорошо.

— И ты бросишь школу?

— Нет, буду приезжать иногда. Видео-занятия смогу записывать. И перестань, я смогу вести занятия удалённо, тоже мне, нашёл проблему.

— Всё продумал, да?

— Именно. Я не останусь, Чунмён. В самом деле устал.

В дверь кабинета Чунмёна требовательно постучали.

Чонин утомлённо прикрыл глаза — следующий акт этой пьесы он уже знал — спасибо Бэкхёну.



***



Хань отстранённо рассматривал собственные руки, пока уполномоченные чиновники изучали записи и журналы проекта. Удивлялся, почему на него до сих пор не надели наручники и не запихнули в камеру. Его вина была очевидна, да он сам и рассказал обо всём государственному представителю — До Кёнсу. Ещё и повторил всё в присутствии министра Кима. Министр Ким походил на Чонина. Или это Чонин походил на него? Только Чонин был выше ростом и гораздо изящнее, хотя вот резкие черты лица ему определённо достались в наследство от отца.

Министр Ким, кстати, так ни разу на Ханя и не взглянул. И ничего при Хане не сказал. Просто послушал и ушёл.

Хань рассказал всё именно о проекте, но не обмолвился об отношениях с Каем. Их личная жизнь вряд ли кого-то касалась.

Предоставленный пока самому себе Хань думал только о Чонине. Он не представлял, как Чонин отреагирует на происходящее. Не представлял, что Чонин вообще будет думать о нём после этой выходки. Огласки избежать точно не удастся, потому что следствие начато. Разбираться будут долго, выясняя причины поступков Ханя.

Прежде всего, Хань украл геном, который числился в закрытой базе. Украл осознанно.

В законе не упоминался термин «синтезированный человек», потому придётся ещё и доказывать, что Кай не был клоном. Доказать можно, но это отнимет немало сил и потребует подготовки, чтобы разъяснить разницу между клонированием и синтезированием обывателям. И тут многое зависело от Чонина. Если он не станет скрывать, что осознавал всё происходящее, находясь в криокамере… это будет ещё один булыжник на могилу Ханя. Одно дело, когда объект проекта не осознаёт, что происходит, но совсем другое дело, когда объект прекрасно всё понимает. Нарушение этических принципов и прочее, прочее, прочее. Всё то, чему придавал всегда огромное значение Бэкхён.

Несоблюдение этических принципов привело к побегу Кая. Таким образом, синтезированный человек оказался в Сеуле и под рукой у Чунмёна. И это привело к комплексной операции, без которой Кай умер бы, как и Чонин.

Всё осложнялось статусом Чонина и родом его деятельности. Ханя могли обвинить в чём угодно, и это дело вообще способно было испортить отношения Кореи и Китая. Ещё большую пикантность ситуации добавляло происхождение Чонина. Сын министра, известная семья, то да сё… Тут и терроризм могли приплести.

Хань влип так круто, что дальше уж некуда. Влип по собственной воле. Но он хотел этого. Хотел расставить, наконец, всё по местам и разрешить их с Чонином противостояние.

После беседы с Бэкхёном Хань в полной мере осознал, что именно он натворил. Не специально, без злого умысла, однако Чонину от этого не легче.

Хань не собирался судить себя сам. Хотел, чтобы это дело рассмотрели люди, к нему не причастные. Чтобы именно взгляд со стороны решил, чего же было больше — плохого или хорошего. Так вернее. Да и всю жизнь нельзя прятаться и лгать. Если бы правда всплыла не сейчас, то потом. Чонина ведь не спрячешь, а у тех, кто знал Кая, непременно стали бы возникать вопросы.

Спустя час Хань глупо пялился на До Кёнсу и пытался осознать, почему это его отпускают домой. Он рассчитывал на арест, но увы. Ему всего лишь запретили покидать Сеул — и только. Пока что. Пока не будет вынесено окончательное решение по этому делу. До тех пор Хань получал статус подозреваемого, давал обязательство не покидать Сеул и являться на все заседания комиссии и по вызовам службы госбезопасности. Конечно, от работы в клинике его отстранили, а дома провели обыск. Закономерно, хотя Хань честно принёс все материалы по проекту.

Только после возвращения домой Хань вспомнил о друзьях. Государственному представителю он сказал, что сам был инициатором проекта и скрыл от друзей правду о геноме, потому ответственность за проект и его последствия нёс лишь он один. Теперь от друзей зависело, как сильно они погрязнут в этом деле. Он отгородил их от вины, как смог. Если они не сглупят, то выпутаются без ущерба для себя.

Разве что…

Ханя беспокоили мысли о Бэкхёне. Тот со своими принципами такого мог наворотить, что потом никто не расхлебал бы. Хань до сих пор помнил все те обвинения, что Бэкхён бросил ему в лицо после исчезновения Кая из Кунсана.

Поразмыслив немного, Хань позвонил сначала Чонину, а потом — Бэкхёну. Ни один на его звонки не ответил.

Вот тогда Ханю стало страшно всерьёз. Стало страшно до такой степени, что он усомнился в правильности своего поступка. С трудом взял себя в руки и успокоился, попытался позвонить ещё и Сэхуну, но тот тоже не ответил. Дозвониться Хань смог лишь до Чунмёна.

— Поговорим позднее, — сухо отчеканил Чунмён. И из трубки посыпались короткие гудки.




◄ 11 ►





Хань влез в любимую пижаму и уселся в центре кровати, натянув одеяло на ноги. Так и застыл в полусне-полуяви. Бодрствовать и чего-то ждать прямо сейчас не имело смысла, но и спать не тянуло. Он так и не понял даже, сколько просидел на кровати с одеялом на ногах. Но едва вознамерился уложить голову на подушку, сработал сигнал.

Хань безучастно сполз с кровати и прошлёпал босыми ступнями к двери, резко распахнул. Заготовленное приветствие застряло в горле горьким комом.

Напротив двери стоял Чонин в неизменном чёрном комбинезоне. Стоял, сунув руки в карманы, и молчал. И просто смотрел на Ханя с лёгкой усталостью в глазах.

Хань раскрыл рот и попытался ещё раз хоть что-нибудь сказать. Не смог. Зато смог шагнуть к Чонину, обхватить руками за шею и притянуть к себе, чтобы попробовать на вкус полные губы. Всё, что он мог сказать, — горько-сладкий поцелуй. Упругость губ под языком, жёсткость волос под пальцами, жар гибкого тела.

Всё безумие мира персонально для Ханя — в одном человеке. Сразу страсть и нежность, любовь и ненависть. Всё, что имело смысл для Ханя, и даже его будущее — в одном человеке. Но прямо сейчас Хань не этого хотел. Затащил Чонина в квартиру и захлопнул дверь. На два оборота ключ в замке. И на задвижку. Чтобы наверняка. И он позволил себе таять от прикосновений губ, плавиться от рук, скользивших по бокам, теряться в смешанном дыхании и не дышать вовсе, чтобы не спугнуть мгновение.

А, быть может, Хань давно уже спал и просто видел сон. Сон, как Чонин пришёл к нему, и Хань с порога перешёл к главному, забыв о словах. Наверное, им с Чонином просто слова никогда и не были нужны. От слов им всегда становилось только хуже. Ну и к чёрту тогда. Хань мог сказать «прости меня» и не словами. Иначе. И с большей искренностью, чем словами.

Водил руками по широким плечам, сдвигая лишнюю тёмную ткань к локтям. Высвобождал запястья из складок, проклиная военный комбинезон, который слишком просто и быстро снимался. Задержаться удалось лишь на ремне, обнимавшем узкий пояс.

Слишком быстро. Хань предпочёл бы побольше одежды, которая позволила бы ему немного успокоиться и дала бы возможность полюбоваться. Но не всегда выходило так, как хотелось бы. Даже его собственная пижама снималась слишком быстро.

Хань настойчиво ловил ладонями голову Чонина, чтобы заглянуть в тёмные глаза и понять. Хотя так ли уж нужно? Он думал, что знает, почему Чонин пришёл к нему. Вроде бы нетрудно догадаться. И, наверное, стоило бы всё же кое-что объяснить, но не получалось.

Хань задохнулся от обжигающей прохлады большого зеркала, к которому привалился спиной. Холод амальгамы и жар смуглого тела, а Хань — прямо между ними. На левой лодыжке фантомным булыжником повисли пижамные брюки. Хань робко касался узких бёдер, вжимавшихся в него, несмело трогал кончиками пальцев поясницу, но целовал Чонина несдержанно, с жадностью. И уже всё равно, если это последний гвоздь в крышку его гроба. Всё равно, если…

Всё равно.

Хань опять обнял Чонина за шею, заставив склонить голову и приблизить губы. Жаром дыхания, бешеным стуком сердца — одного на двоих, быстрыми поцелуями. Липкая кожа от проступившего пота.

Хань вскинул руки, чтобы нашарить над головой гладкую перекладину. Она предназначалась не для этого, но какая разница? Хань вскинулся вверх, напрягая мышцы на руках, обхватил ногами узкие бёдра, потёрся животом. Закусив губу, разглядывал лицо Чонина и мечтал коснуться, но руки были заняты, никак. Зато… Он слабо улыбнулся и провёл по подбородку Чонина кончиком языка, ещё раз — по щеке. Невольно прикрыл глаза — ладони Чонина сжали его бёдра, поддерживая и прижимая к Чонину плотнее. На время.

Хань послушно провёл языком по прижатой к губам ладони. Обхватывал губами каждый палец, облизывал и украдкой целовал, пачкая подбородок собственной слюной. Ощупывал языком узелки на пальцах, слабо покусывал кончики с блестящими от его слюны ногтями и снова увлечённо посасывал каждый палец. Достаточно для того, чтобы после эти пальцы легко проскользнули в его тело, раздвигая и растягивая мышцы, играясь с чувствительными краями входа, мягко массируя и тем самым срывая с губ Ханя тихие стоны, терявшиеся в поцелуях.

«К чёрту секс, займись со мной любовью», — так и не прозвучало, потому что Хань всегда хотел слишком много. Он хотел сразу всё.

Прижимался щекой к влажному от пота виску Чонина, целовал непослушные тёмные пряди, цеплялся ладонями за перекладину, ногами — за Чонина и отчаянно насаживался на пальцы, которых не хватало. Жестокая пытка, но и она Ханю нравилась.

Он ждал, но всё равно разучился дышать от неожиданности. Желанную твёрдость внутри оттенял холод зеркальной поверхности. Разжать пальцы на перекладине было страшно, хотя Чонин уже прижимал его к зеркалу, впивался пальцами в бёдра и двигался внутри так резко, что спиной Хань проезжался по гладкому. Ослабевшие руки мало помогали. Каждый толчок всё равно оставался предельно отчётливым, отзывался призрачным звоном во всех мышцах разом. И после каждого толчка Хань всё равно почти что падал вниз, вновь позволяя проникнуть в себя глубоко и резко.

Руки всё же не выдержали. Хань выпустил перекладину и уронил ладони Чонину на плечи, впился короткими ногтями в блестящую от пота смуглую кожу, потом сцепил ладони в замок, чтобы удерживаться за шею.

Наверное, каждый его отрывистый стон прекрасно был слышен за дверью и на лестнице, но сейчас его точно это не беспокоило, как и грядущее осуждение в глазах соседей. Его сейчас беспокоила лишь невозможность коснуться Чонина так, как он хотел.

Повторить кончиками пальцев и губами каждую чёрточку, слизать капли пота с лица и шеи, обвести ключицы, наслаждаясь жаром бронзы, согреть ладони о гладкие пластины мышц на груди, потрогать тёмные соски, вылизать безупречную впадинку в центре живота и быстрыми невесомыми поцелуями осыпать бёдра. И это лишь одна тысячная всех его желаний.

Когда-то он мог сделать и это, и гораздо большее. Когда в его объятиях дрожал смуглый новорождённый Кай, обвитый длинными волосами, доверчиво прижимался и смотрел с удивлением. Доверчивым удивлением… И это доверие Хань не смог оправдать.

Прижавшись губами к губам Чонина, он закрыл глаза, чтобы удержать внутри боль, смешанную с раскаянием. Не смог. Горячими каплями по щекам, всхлипами вместо стонов, предательской дрожью в теле… Он знал, что Чонин увидит, заметит, отчаянно не хотел этого, но проще было бы умереть, чем отменить это.

Почему лекарство всегда должно быть горьким? Настолько горьким? Бэкхён верно сказал: Хань спас Чонина, но какой ценой? И могла бы эта горечь стать меньшей, чем получилось?

Хань точно знал, что могла. И больше всего он сейчас хотел бы не знать этого. Даже не расстроился, что Чонин не позволил ему кончить и отступил на шаг.

Хань прижимался спиной к зеркалу, едва стоял на ногах и, вскинув руку, размазывал солёные капли по щекам предплечьем. Его трясло сразу и от боли, и от неудовлетворения. Тело продолжало гореть и просить большего, а в груди разливалась невыносимая боль. И Хань не знал ни одного средства, которое помогло бы ему справиться с этим.

Он не противился рукам Чонина. Он вообще не стал бы ничего делать, если бы Чонин даже крепко стиснул его шею и просто задушил бы его. Было слишком больно, чтобы замечать что-то ещё. И Хань просто позволял вести себя. Делал то, что требовалось делать. Прижимался к горячему Чонину, переплетал собственные пальцы с пальцами смуглыми и узловатыми, приоткрывал губы и дышал дыханием Чонина.

Первый нормальный вдох получился на кровати. Хань повернулся на бок и прижался к Чонину. Перебирал тёмные волосы и учился дышать заново. Следил за отблесками света на гладкой коже и думал, что создать всё это человеку не под силу. Он мог украсть Кая, но не сотворить его сам. Мог лишь скопировать то, что создал некто другой. Скопировать для себя, чтобы после заплатить за это. За всё.

Чонин молчал, и Хань был ему за это бесконечно благодарен. Звука его голоса Хань не вынес бы. Просто не вынес. Голос Чонина разбил бы ему сердце. Буквально. В мелкую крошку и уже навсегда.

Хань медленно повёл ладонью по груди Чонина, заставил вытянуться на спине. Смотрел и смотрел, потом решился перекинуть ногу через бёдра и сесть так, чтобы видеть лучше. Всего сразу. Дрожащими пальцами касался жёстких мышц на животе, гладил и вновь забывал дышать.

Наклонившись ниже, Хань повёл ладонью по груди. Осторожно целовал шею и ощущал под пальцами твёрдую вершинку соска. И горел сам, дрожал от нетерпения. Тёрся ягодицами о крепкий ствол и мечтал быть ещё ближе. Языком выводил на смуглой коже очертания ключиц, повторял каждую линию, целовал ямочку меж ключицами, оглаживал плечи, упиваясь ответной дрожью.

Что бы он ни сделал, как бы это ни называлось, Хань готов был понести любое наказание. Что угодно, только бы не отказ от Чонина. Потерять его ещё раз Хань не мог. Этого он тоже не вынес бы. Просто не вынес. Ему хватило четырёх лет веры, что геном Чонина в силах заменить самого Чонина. Ему хватило четырёх лет иллюзии жизни.

Хань прижимал запястья Чонина к смятым простыням и обводил языком ямочку в центре живота, спускался поцелуями ниже, чтобы слизнуть блестящую капельку с головки члена. Любовался напряжёнными мышцами и пытался улыбнуться. Приподнявшись, он медленно опускался на бёдра Чонина и пытался поймать его взгляд. Насадившись на член, зажмурился, слепо повёл руками и погладил большими пальцами выпуклые вершинки сосков — до тихого стона. Только так и не понял, чей это был стон.

Там, у зеркала, они сгорали друг в друге. На кровати получалось по-другому. Хань двигался плавно и неторопливо, низко склонившись над Чонином, смотрел на их бёдра и видел, как медленно толстый ствол погружается в его тело. От этого только сильнее хотелось стать одним целым. С Чонином. Срастись с ним кожей, телом и душой. Узнать всё, что было скрыто в глубине тёмных глаз.

Кая тоже отличала скрытность, Хань помнил. Хотя в эмоциях Кай оставался по-детски непосредственным. Чонина отличала застенчивость, и все его эмоции в итоге превращались в загадку.

Сейчас раскинувшегося на влажных от пота простынях Чонина никто не назвал бы застенчивым. Он проводил кончиком языка по губам — до грешного блеска, обжигал тлеющей страстью из-под полуопущенных ресниц, уверенно удерживал Ханя и резко подавался бёдрами вверх, словно стремясь проникнуть в Ханя ещё глубже, чем это вообще возможно. Хань крепко сжимал его бёдра коленями и ощущал дрожь смуглого тела. Слышал неровное дыхание, но даже не пытался понять, чьё оно — Чонина или его собственное.

Прилипшие ко лбу и вискам тёмные пряди, резкие черты, твёрдые скулы и острые линии нижней челюсти, маняще приоткрытые чувственные губы, как будто созданные для ироничных усмешек и ослепительных улыбок… Хань со стоном отчаяния свалился на Чонина. Полжизни всего за один поцелуй — прямо сейчас.

Пол и потолок поменялись местами, и Хань закусил губу, разглядывая лицо Чонина над собой. Не сдерживаясь, застонал и развёл ноги шире, потом сжал коленями бока Чонина и выгнулся, чтобы сделать проникновение ещё более откровенным. Кончиками пальцев без устали гладил смуглое лицо и подставлял губы под поцелуи.

Всё такой же. Полный огня. Хотя бы в постели Чонин терял застенчивость и не прятал эмоции. Контраст мог напугать или свести с ума. И вряд ли кто-то мог сразу предположить, что за застенчивостью, смущением, молчаливостью и замкнутостью припрятано пламя такой мощности. Впрочем, танцевал он тоже по-настоящему. Хань был пьян тогда, но всё равно помнил.

Он метался и бился под Чонином, упрямо искал его губы и умолял бы не останавливаться, если б мог. Он хотел его любым. Словно калейдоскоп, когда при каждом встряхивании получаешь новую картинку, не похожую на предыдущую. Фрагменты всё те же, а вот узор всегда разный и непредсказуемый.

И устоять никак, потому что симпатика.

Время, обстоятельства, условия — это всё не играло абсолютно никакой роли для них двоих. Кажется.

Зажмурившись, Хань честно пытался дышать, потом вскинул голову, чтобы полюбоваться на собственные бёдра и живот, залитые как его спермой, так и Чонина. И это, чёрт возьми, возбуждало. Он снова тянулся к Чонину, обнимал, прижимался липким телом, увлекал за собой, заматывая их обоих во влажные простыни. Пока они не замерли, прильнув друг к другу. На губы Ханя легла ладонь, едва он собрался нарушить тишину. Он слабо кивнул и уткнулся носом Чонину в плечо. Смежил веки, упиваясь ощущением заблудившихся в его волосах пальцев. И беззвучно попросил Чонина не уходить. Никуда не исчезать.

Чтобы Хань мог проснуться и увидеть его рядом.

Чтобы это точно не казалось сном, который он сам себе придумал.









— Ничего не понимаю, — доверительно признался Чунмёну Чанёль, остановив машину у дома родителей Чонина. — Этот придурок слепил второго Чонина, и ты потом из двух сделал одного?

— Нет. — Чунмён устало потёр лицо ладонями. — Он не лепил копию. Он воссоздал Чонина и стёр ему память. Вроде того. В криокамере осталось тело, а сознание… чёрт, оно было сразу в двух местах. Но так нельзя. А я… я, выходит, исправил это и соединил обратно. В одно. Как должно было быть.

— Ты извини, конечно, Чунмён. Ты дико умный и всё такое, но у меня уже крыша едет. — Чанёль погладил руль ладонью и тяжко вздохнул. — Я тебе верю, но плохо понимаю, как это.

— Мне достаточно и того, что ты мне веришь. Этого достаточно. В детали всё равно вникать будут специалисты, хотя для обывателей это тоже будет выглядеть… некрасиво. И вот это уже хуже. Для Ханя. Если они так и не поймут, что именно он сделал, то и осуждать его будут не за то, за что следует. Больше всего я именно этого и опасаюсь. Чтобы взвесить его поступки и действия, надо хотя бы понимать, что он сделал.

— Чонин жив, — наклонив голову, отметил Чанёль и покосился на Чунмёна.

— Да. Но что с ним сейчас происходит, никто не знает.

— Он не выглядит так, будто ему плохо. В смысле, он здоров.

— Тоже верно, но последствия могут проявиться далеко не сразу. Иногда для этого нужны десятилетия. Ты куда собираешься?

— Чонин оставил сообщение, что Солли в каком-то парке в Инчоне, надо забрать её. Просил присмотреть за ней до утра.

— А сам что?

— Понятия не имею. Его же отпустили с дежурства. И ты лучше знаешь, почему. В отдел он не возвращался, только сообщение и прислал. Может, пошёл убивать того китайчонка. Ты же знаешь, он вспыльчивый. Как спичка. Правда, отходчивый. Будем надеяться, что отошёл он раньше, чем китайчонка грохнул.

— Вспыльчивый он только с близкими. От посторонних он это удачно скрывает.

— Угу. Давит респектабельностью. Вечно ржу, как читаю газеты и статейки в журналах про его холодность и высокомерие. Весь в папочку, ага. А только отвернись — сразу покусает и скажет, что так и было. Печенье хочешь?

Чунмён помотал головой, полюбовавшись на неизбежную коробку с миндальным печеньем. Чанёль и миндальное печенье — вечный тандем.

— А ты финиками запасаться не пробовал?

— Зачем? — искренне удивился Чанёль.

— Финики полезные.

— Печенье — тоже, — невозмутимо отрезал Чанёль. - Ну, я поехал за Солли?

Он подождал, пока Чунмён выберется из машины, плавно развернулся и почесал к Инчину. По пути с некоторым опозданием сообразил, что речь шла об исследовательском комплексе, где случился инцидент с акулой. И Чанёля чуть удар не хватил, когда он разглядел Солли в воде. Она щеголяла в специальном красном костюмчике с термозащитой и плавала, удерживаясь за дельфина.

Чанёлю тут же полезли в голову мысли о новых прорехах в ограждении и шастающих повсюду в количестве акулах. Он немедленно замахал длинными конечностями, изображая собой ветряную мельницу, чтобы привлечь внимание Солли и выманить её из воды.

— Кошмар! Кто только пустил в воду ребёнка? А вдруг какая напасть?

— Какая ещё напасть? — заворчали у него за спиной. — Тут дельфины. Никакой напасти.

— А, господин Бён… Немедленно извлеките ребёнка из воды! И вообще, это моя девочка. Что она вообще тут делает?

— Ещё чего! С каких это пор Солли — ваша девочка? — немедленно «распушил хвост» Бён Бэкхён и грозно подбоченился. — Вы вообще себя в зеркале видели?

— А это тут при чём? — опешил от неожиданного выпада Чанёль и замер со странно вскинутыми руками, перестав изображать ветряную мельницу. — И Солли — дочь моего друга.

— Солли — дочь моего друга, — возразил Бэкхён, подчеркнув интонацией слово «моего» в противовес Чанёлю.

— Нет уж! Чонин — мой…

— Да что вы говорите? Я его знаю больше четырёх лет! Чонин — мой…

— Да вот ещё! Ты, мелкий…

Оба заткнулись и озадаченно посмотрели вниз. Солли подплыла к ним и сосредоточенно дёргала их за штанины. Убедившись, что она добилась внимания, девочка сосредоточенно неспешными жестами категорично объяснила «двум упрямым и глупым дядям»:

— Хватит делить моего папу. Он всё равно только мой.

— Вот так вот, — подытожил Бэкхён, быстрее разобравшись в плавных жестах Солли.

— Солли, что ты тут делаешь? И где вообще твой папа?

Солли выбралась из воды, сосредоточенно помахала дельфинам и тогда только соизволила перейти к объяснениям. В результате Чанёль узнал, что Солли обещали дельфинов, поэтому Чонин привёз её к Бэкхёну и попросил присмотреть, предупредил, что вечером её заберёт Чанёль и «покатает на паровозике» и «на лошадке», а утром Чонин снова за ней придёт. Разумеется, в качестве паровозика и лошадки выступал сам Чанёль собственной персоной.

— А куда он сам делся? — Чанёль поправил чёлку Солли и слабо ей улыбнулся.

Солли сосредоточенно нахмурилась, будто прислушиваясь к чему-то далёкому, потом неохотно ответила быстрыми жестами:

— Папе больно. И плохо. Ему нужно на время спрятаться ото всех. Но он так не сделал.

Бэкхён с заинтересованным видом тоже опустился на корточки рядом с Чанёлем и заглянул Солли в лицо.

— Откуда ты знаешь, что ему плохо?

— Тут. — Солли прикоснулась пальчиком к собственному виску. — Я всегда знаю. Я слышу его. Или вижу. Или всё сразу. Он всегда здесь.

Бэкхён заметно побледнел и нервно покосился на Чанёля.

— А ты знаешь, где он сейчас?

— Знаю.

— И что он делает?

— Это вас не касается.

Бэкхён закусил губу, но спросил всё же опять:

— А он? Он знает, где ты? Тоже тут? — Бэкхён неуверенно прикоснулся пальцем к виску.

Солли ничего не ответила, даже сжала кулачки в знак молчания и нежелания отвечать.

— А ты знаешь только о нём, или о других тоже?

— Чувствую. Других. Здесь. По-другому. Про папу всегда знаю точно. Про других… слабо. Обезьянка любит папу. Я знаю. Дядя Чанёль любит папу, я тоже знаю. Здесь. Как дельфины. Когда не надо говорить. Всё есть тут. Вот так. — Солли вдруг протянула руку и прикоснулась пальцами ко лбу Бэкхёна. — Так лучше. Как картинки на стекле, только обрызганные водой. Иногда трудно разобрать. У дельфинчиков хорошо получается. У меня не так.

— Пойдём переодеваться, — оклемавшись, предложил Бэкхён, поднялся и поспешил в кабинет. Ничего не понимающий Чанёль рванул следом.

— Что… Что это…

— Тише! — Бэкхён упал в кресло и прижал ладонь к глазам. — Эмпатия? Господи, только этого не хватало!

— Что? Солли мысли читает?

— Вряд ли. Если бы читала, она бы сказала, что делает в точности то же, что и дельфины. Но она сказала, что это просто похоже, но не так. Хотя чёрт его знает. Кажется, по отношению к Чонину это и впрямь может быть телепатия. У них идентичный геном и нет блока в воспоминаниях. Она помнит всё, что помнил Чонин. Так, дай подумать… Солли пережила воспоминания Чонина и перестала разговаривать, так? Что, если её способности — результат именно этого. Она не говорит и не слышит, но потребность в общении осталась. И вот… Чёрт, но что же тогда с Чонином? Солли так и не сказала, умеет ли он это. И точно эмпатия, не больше. Господи, если об этом станет известно…

— Что будет тогда? — насторожился Чанёль, опустившись в кресло у стола.

— Не знаю. Уже ведь запущен процесс по делу о краже генома Чонина, ты слышал, наверное?

Чанёль кивнул.

— Хань внёс изменение в геном. Минимальное. И Чонин получил этот изменённый геном четыре года назад. Но дело точно не в нём, потому что у Солли исходный геном Чонина — без изменений. Всё, я ничего уже не понимаю! — Бэкхён обмяк в кресле без сил. — Хотя… А если это объясняет, почему связь Чонина с Каем была настолько сильной и тесной? Почему он продолжал осознавать себя даже в криокамере? И, возможно, ему удавалось воздействовать на Кая таким способом? А если это именно он заставил Кая вернуться в Сеул, чтобы дать шанс им обоим? Чёрт-чёрт-чёрт… Эмпатия — это не такая уж и редкость. Она чаще встречается у кровных родственников, а Солли — это ребёнок, смоделированный на базе генома Чонина и как его замена. Эмпатия в их случае вероятна и объяснима. Но то, что Солли может так же легко чувствовать любого другого человека… И если Чонин тоже может…

Чанёль вдруг уставился на собственные руки.

— Что?

— Нет, ничего, наверное.

— Нет уж, выкладывай.

— Ну… — Чанёль помялся. — Чонин не всегда дослушивает до конца фразы, как будто знает уже, чем они закончатся. И с ним бесполезно играть в покер. Вообще бесполезно. Он всегда как будто точно знает, что у противника на руках. Часто во время операций он заранее знает, как поступит террорист. Хотя говорили, что он всегда умел с поразительной точностью предвидеть действия террористов. Ещё до… до всего, что случилось тогда. Но это всё. И я бы не назвал его чувствительным к другим, если честно. И не сказал бы, что у него хорошая интуиция. По-моему, на эмпата он точно не тянет. У него с собственными эмоциями проблемы ещё какие. Более или менее открытый он только с теми, с кем достаточно близок.

— Одно другому не мешает. Насколько помню научные выкладки, эмпаты в большинстве своём могли похвастать той же проблемой с эмоциями, что и у Чонина. Выражать собственные эмоции им всегда в разы сложнее, чем чувствовать чужие.

— Я думаю, проще спросить самого Чонина, может ли он делать то же, что и Солли. Потому что Солли не скажет. Солли всегда очень болезненно реагирует на всё, что касается Чонина. И если это правда, что она хранит в себе его воспоминания, то неудивительно. Если с Чонином что-то случится, Солли этого не вынесет. Она ведь, получается, фактически видела уже одну его смерть. Вряд ли она хочет увидеть нечто подобное ещё раз. Достаточно вспомнить, как она реагирует на людей, которым Чонин не по душе.

Бэкхён тяжело вздохнул.

— Мне кажется, Солли видела больше, чем одну его смерть. Солли ещё видела и Кая, потому что геном взяли незадолго до операции, а Чонин ни хрена в криокамере не спал, а занимался бурной деятельностью в другом теле. И я сильно подозреваю, что Солли в курсе тех приступов, что были у Кая. Хуже того, она в курсе всего, что с Каем происходило, что он медленно умирал. И в курсе, что, когда и как он чувствовал. Странно, что она не воткнула ножницы Ханю в шею. Разве только… разве только, Солли знает, что чувствует Хань. И это…

@темы: фантастика, слэш, биопанк, Симпатика, Книга_2, romance, humor, fanfiction, Tao, Park Chanyeol, Oh Sehun, NC17, Luhan, Kim Jongin, KaiLu, KaiHan, Kai, Ie-rey, Huang Zitao, EXO, Byun Baekhyun